Свободный человек
Сквозь серо-зеленый туман, вечно застилающий никогда не проясняющееся небо, лился тусклый свет неизвестных светил. Светил, которых никто и никогда не видел. Может быть, их и не было вовсе, а просто сам туман, где-то в верхних своих слоях, светился, испуская этот неповторимый, пронзительно-грустный свет. Еле заметное движение воздуха медленно влекло за собой летающую скалу. Это был кусок планетарного грунта, состоящий из камней и глинистой массы, покрытый некоторой, своего рода, растительностью: скудной смесью из плесени, разноцветного моха и кораллообразных моллюсков. Таких скал вокруг было достаточно много. В общем-то, на все обозримое пространство Зен весь состоял из них. Эти, в прямом смысле, летающие острова были различных размеров и разной плотности заселения. Были даже гигантские, на которых мог бы спокойно разместиться небольшой город. Но, в основном, это были небольшие по размерам островки и даже совсем крошечные осколки, на которых человеку пришлось бы стоять на одной ноге.
Остров, на котором сидел Гордон Фримен, был размером в половину футбольного поля. Когда-то на нем жила небольшая электрическая собачка, но она досаждала Гордону, и ему пришлось ее пристрелить из арбалета. Зен опасен для человека по определению, и у Гордона не было иных вариантов, кроме как прокладывать себе путь и выживать в этом суровом внеземелье, без колебания отстреливая местную фауну. Сначала Зен стал для него частью маршрута, полем битвы, потом местом ссылки, но одно было ясно точно – Зен никогда не станет ему домом. Домом Гордона Фримена была Земля. По крайней мере, то ее измерение, которое он держал в своих воспоминаниях.
Гордон был свободен. Точнее, он был предоставлен сам себе, с тех пор, как страшная авария в Черной Мезе столкнула два мира и привела к массовому чужеродному вторжению на Землю. Ужасы, перед которыми меркнет библейский апокалипсис, обрушились на человечество. Земля превратилась в ад. Все, чем занимался Гордон с тех пор – это война. Он воевал со спецслужбами и правительственными войсками, которые уничтожали друг друга, не особо понимая, какую роль они играют и кто отдает приказы. Дрался с вортигонтами, ядовитыми хедкрабами, гигантскими насекомыми. В одиночку спускался в темные шахты, набитые страшными чудовищами, пробирался сквозь мертвые города, все население которых превратилось в кровожадных зомби.
Каждый раз он стремился к какой-то цели. Иногда эта цель не оправдывала тех усилий, которые Гордон тратил ради нее. Иногда он даже не знал своей миссии. Каждый раз кто-то непрерывно наблюдал за ним, навязывая правила игры и не давая ни передохнуть, ни сбиться с курса. Гордон принимал эти условия. Да и что ему оставалось, кроме того, что принять их, просто ради того, чтобы обрести надежду на какой-то исход. Мир вокруг него сам делился на черное и белое, подкидывая новые и новые задачи и не оставляя особого выбора. Иногда все происходящее казалось ему сплошным бредом, и он не понимал, зачем все это нужно, и к чему все эти подвиги. Неоднократно ему просто хотелось отшвырнуть в сторону оружие, сесть на изуродованную баталиями грязную землю и покорно ожидать своей участи.
Но участь была известна. Она была проста и безальтернативна – смерть. Это была неинтересная участь, и только поэтому она не подходила Гордону. Гордон Фримен был физиком, а значит, его пытливый ум и врожденное любопытство не могли смириться с отказом от возможности заглянуть в завтра, пусть даже заглянув туда, ему придется об этом горько пожалеть. И он заглядывал снова и снова, не выспавшийся и израненный, прокладывая путь сквозь смешение нечеловеческих судеб.
Хотя Гордон был не один, и на каждом этапе пути у него были соратники, он был одинок. Лишь только он успевал к кому-либо привязаться, как судьба беспощадно оставляла этих людей в прошлом. Многие погибли или пропали без вести, с кем-то просто была утрачена связь. Иногда до Гордона доходили слухи о судьбе тех или иных его бывших соратников, но он где-то глубоко в душе понимал, что они врятли когда-нибудь встретятся. Постепенно в душе Гордона сформировалось одно гомогенное чувство грусти за всех вообще. Странное ощущение тоски по тем местам, где он мог бы остановиться и остаться навсегда или хотя бы еще разок вернуться туда. Вернуться в знакомые города, в чей-то знакомый дом, к чьей-то знакомой улыбке.
Но вернуться он мог только в Зен. Только тусклое серо-зеленое пространство принимало его снова и снова. Оно отражалось в его глазах, медленно пробиралось в душу, заполняя ее холодом. На необъятных, неподдающихся осмыслению просторах этого чужого мира разум Гордона постепенно обретал равновесие. Странный баланс между равнодушием и любовью к жизни постепенно стали его философией. И только теплая искра воспоминаний оставляла Гордона Фримена человеком.